Он взял бумажку и, помяв ее пальцами, скатал в шарик не больше булавочной головки.

- Спасибо, Кашудас.

Об этом можно было бы спорить до бесконечности, и маленькому портному пришлось размышлять об этом днями и ночами: произнес ли шляпник эти слова обычным тоном? С иронией? Угрозой? Сарказмом?

Портной дрожал и чуть не опрокинул свой стакан, за который схватился, чтобы скрыть замешательство.

Не следовало больше смотреть на господина Лаббе.

Это было слишком опасно. Речь шла о жизни и смерти. Если для Кашудаса еще могла идти речь о жизни.

Он продолжал сидеть внешне неподвижно, однако ему казалось, что он подскакивает на месте; были моменты, когда ему приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не кинуться сломя голову бежать.

Что бы произошло, если б он встал и крикнул:

- Это он!

Его бросало то в жар то в холод! Тепло печки жгло ему кожу, а он чуть не стучал зубами. Внезапно он вспомнил улицу де Премонтре и себя, Кашудаса, охваченного страхом и потому держащегося поближе к шляпнику. Так было несколько раз. Так было и всего четверть часа назад. На темной улице только они вдвоем.

А ведь это был ОН! Маленькому портному очень хотелось взглянуть на него украдкой, но он не смел. Разве один лишь взгляд не мог стать ему приговором?

И совсем уж нельзя провести рукой по шее, чего ему хочется до такой степени, что это становится мучительным, точно сдерживаемое желание почесаться.

- Еще вина, Фирмен...

Снова ошибка. Обычно он выжидал приблизительно с полчаса, прежде чем заказать второй стакан. Что он должен сделать? Что он мог сделать?

"Кафе де ла Пэ" было украшено зеркалами, где отражался уплывающий к потолку дым от трубок и сигарет. Лишь господин Лаббе курил сигару, и до Кашудаса иногда доносился ее запах. Справа, в глубине, около туалета находилась телефонная кабина. Не мог ли он, сделав вид, что направляется в туалет, проникнуть в эту кабину?